Пользовательского поиска


предыдущая главасодержаниеследующая глава

Действующие лица

 Субъект есть деятельность удовлетворения влечений.

Гегель

Для того чтобы удовлетворять свои многочисленные потребности, человек должен быть вооружен соответствующими способами и средствами. Овладение навыками во многом отчуждено от процесса удовлетворения основных потребностей и побуждается достаточно универсальной потребностью в вооруженности.

Дело в том, что приобретение самых первых, самых элементарных умений маленьким ребенком не связано с его голодом или жаждой. Более того, голод, дискомфорт, выззаппый мокрой пеленкой или охлаждением, прерывают и тормозят процесс приобретения навыков, которые, в сущности, понадобятся ребенку много позднее.

Попытки двигать руками и пальцами проявляются уже через час после рождения. К концу четвертого месяца ребенок дотягивается и хватает видимые предметы, пытается ими манипулировать. По мере взросления все большее значение приобретает подражание действиям взрослого. В два месяца дети реагируют па проявляемое к ним внимание целой серией действий, включая улыбку, движения губ и языка. Некоторые авторы считают, что двухмесячный ребенок способен имитировать движения рта своей матери. В дальнейшем эта способность явится базой для обучения артикуляции и воспроизведения звуков речи.

Одну из трансформаций исходной потребности в вооружении представляет потребность в подражании. Она проявляется у детей самого раннего возраста вместе с другой трансформацией той же исходной потребности - потребностью в игре, причем девочки играют в "дочки-матери", а мальчики имитируют отцов. Потребность в подражании функционирует, минуя сознание, и ребенок осваивает речь окружающих, не осознавая ни законов этой речи, ни техники произношения слов, в отличие от взрослого, изучающего иностранный язык сознательно.

Основное назначение и смысл подражания состоит, видимо, в том, что оно адресуется непосредственно к подсознанию, освобождая сознание от работы, которая может совершаться без его участия. Обогащение подсознания, вооружение человека автоматизированными навыками - область чрезвычайно важная, хотя нередко игнорируемая. Мы уже говорили о том, что совесть занимает в поведении человека должное место только тогда, когда ее веления исполняются подсознательно, не требуя аргументов. То же самое относится к воспитанности в узком и широком смысле этого понятия, к дисциплинированности, к точности выполнения обязательств, к тому, что называют "чувством долга".

Дети способны десятки и сотни раз повторять одни и те же действия, единственным смыслом которых (разумеется, не осознаваемым ребенком) является тренировка их психофизического аппарата. Потребность в вооружении, направляемая подражанием действиям взрослых и сверстников, лежит в основе игровой деятельности. Благодаря ей ребенок заранее овладевает теми сферами действительности, которые пока ему недоступны, и навыками, которые пока ему не нужны.

О самостоятельности игровой мотивации свидетельствуют опыты на животных. Например, игровая борьба молодняка не содержит элементов конкуренции и свободна от симптомов агрессивного поведения. Потребность в игре усиливается в условиях депривации: изолированные друг от друга каждый второй день хомяки при встрече удваивают продолжительность игрового поведения. Если крысят в возрасте от 25 до 45 дней лишить возможности игры, они становятся в дальнейшем менее способными к выработке сложных навыков.

Если у животного игра тренирует, вырабатывает координацию движений, развивает живость, инициативность, т. е. вооружает его для удовлетворения биологических потребностей, то у человека она, кроме того, служит развитию интуиции, деятельности сверхсознания. Сверхсознание необходимо ребепку для постижения нового, неизвестного, а он со всех сторон окружен этим новым. С годами потребность в игре обычно притупляется вместе с ослаблением деятельности сверхсознания. Утратив потребность в игре, ум ограничивается сознанием.

С возрастом потребность вооружения приобретает у человека все более сложные формы. С одной стороны, она оказывается привязанной к той или иной первичной потребности или обслуживает целую группу потребностей, если речь идет о средствах, равно пригодных для их удовлетворения. С другой стороны, она может приобрести самодовлеющий характер, когда человеку доставляет удовольствие одно лишь сознание своей вооруженности, как это случилось со Скупым рыцарем в трагедии Пушкина. Правда, здесь возникает сомнение, не имеем ли мы дело с подспудным, неосознаваемым удовлетворением иной первичной потребности, например, в поддержании своего социального статуса, гарантированного накопленным богатством.

Не столько уж редко мы встречаем достаточно сильную социальную или позпавательную потребность, не сочетающуюся у данного субъекта с выраженной потребностью в вооружении. Так возникают дилетантизм и некомпетентность. Мы имеем в виду не тот случай, когда субъект лишен возможности приобрести соответствующие знания и навыки, а когда он не стремится их приобрести. Сочетание сильнейшей потребности (скажем, запять определенное место) с отсутствием или бедностью средств достижения цели порождает целую гамму отрицательных эмоций и ведет к представлению о завистниках, о "врагах", якобы препятствующих чужим успехам. Подавляющее большинство неудачпиков - порождение недостаточной вооруженности. Она может быть обусловлена разными обстоятельствами. Первый вариант: условия воспитания были таковы, что человек не смог приобрести знания и умения, необходимые для достижения цели. Второй: человек выбрал цель (дело, профессию и т. д.), не соответствующую его природным способностям и задаткам - например занятия музыкой при отсутствии слуха. В этом случае даже сильная потребность в вооружении бывает не в состоянии компенсировать ошибочный выбор. Третий вариант: налицо и способности, и задатки, и возможность обучения, по потребность в вооружении слаба. Наконец, четвертый вариант: выбрана такая деятельность, которая требует доминирования совершенно определенной потребности - потребности "для других" у педагога, потребности познания у исследователя и т. п. Субъект же характеризуется выраженной социальной потребностью "занять место" и, успешно пополняя свой арсенал для достижения этой цели, остается слабо вооруженным для деятельности, которой он вынужден заниматься. Такого рода неудачник - явление распространенное и любопытное. Сам себя неудачником он обычно не считает, поскольку искомого места он добился, хотя настоящего специалиста из него не получилось. Окружающие видят, что он не на своем месте. Сам он этого не замечает, как не замечают искусственности его положения все те, кто занял аналогичные места вопреки своей непригодности для этих мест. Все они - неудачники для других и для дела, но не для себя.

Впрочем, даже при самых благих и искренних побуждениях, когда человек занят делом, соответствующим его главенствующей потребности, низкая квалификация остается реальным злом. Она уменьшает общественную ценность личности, потому что только квалифицированная деятельность может стать реальной деятельностью "для других". Но недостаточная вооруженность наносит ущерб и самой личности, обрекая человека на хроническое ощущение своей неполноценности. В остроумной статье "Откуда берутся неудачники?" Б. Рымарь писал: "Так только ли о признании надо говорить, ища счастья в труде? Не в степени ли совершенства исполнения любого дела вся суть заключена, и не в этой ли реальной сути надо искать - будет в труде радость или будет маята? Совершенство исполнения, компетентность исполнителя - вот, кажется мне, та реальная система координат, с которой начинается восхождение от элементарных или полуэлементарных занятий ко все более сложным, все более увлекательным и достигаются глубины дали-дальние сложного. Берусь утверждать, и этому меня научила жизнь: при всех обстоятельствах, есть яркий талант или нет яркого таланта, выбрана ли профессия по призванию или случайно, компетентность выручит. Опа сыграет роль в успехах человека, нисколько не меньшую, чем его прирожденное влечение к чему-то, а может, эта роль будет еще и побольше" (Рымарь В. Откуда берутся неудачники? - Лит. газ., 1974, сент., № 38, с. 11).

Нужно ли говорить, сколь продуктивнее становится деятельность, когда компетентность сочетается с истинным призванием и талантом. Но даже в том случае, когда деятельность лишена новизны и творчества, высокий уровень профессионализма, точность и совершенство исполнения, казалось бы, рутинных операций придают этой деятельности особую привлекательность за счет удовлетворения потребности в вооруженности и тех положительных эмоций, которые возникают на ее основе. Педагогическая практика далеко не всегда и пе в полной мере осознает реальность и значение этой потребности, не поддерживает и не культивирует ее. Стремясь сделать процесс обучения интересным, увлекательным для ребенка, педагог иногда апеллирует только к его любознательности, опирается только на потребность познания и... поощряет дилетантизм. Увлеченпость оборачивается поверхностностью, любознательность - верхоглядством. В действительности радость узнавать должна постоянно дополняться радостью уметь и мочь, поскольку на потребность в вооружении распространяется принцип ее незаменимости удовлетворением других мотиваций.

Увлеченность делом сближает его с игрой: в процесс овладения профессией вовлекается сверхсознание и в квалификации появляются элементы творчества. Вот почему при обучении и воспитании так важно ориентироваться не только на сознание, но и на сверхсознание. Разумеется, в приобретении профессиональной квалификации решающую роль играет сознание. Участие сверхсознания иногда необходимо (в искусстве, в науке), во многих случаях желательно, но в некоторых профессиях его вмешательство недопустимо. Представьте себе творчество новых правил уличного движения водителем городского транспорта.

Степепь удовлетворения потребности в вооружении оказывает огромное влияние на формирование и черты характера. Высокий уровень вооруженности, осознаваемый или неосознанно ощущаемый субъектом, делает его спокойным, уверенным, независимым, сохраняющим самообладание в сложной и быстро изменяющейся обстановке. Недостаточная вооруженность в сочетании с доминированием тех или иных первичных потребностей сообщает характеру черты тревожности, озабоченности своим положением среди людей, ревнивого отношения к успехам других, зависимости от их покровительства и поддержки. Вместо того чтобы сетовать на "дурной" или "слабый" характер воспитуемого, вместо абстрактных призывов к "исправлению" следует, в первую очередь, подумать о том, как вооружить данного человека способами удовлетворения тех его потребностей, которые представляют наибольшую социальную ценность.

Перечислить все, что входит или может входить в вооружение и в квалификацию человека, невозможно, но существует вооружение универсальное, к которому относятся воображение, фантазия, логика. Вооруженность воображением есть, в сущности, вооруженность интуицией или сверхсознанием (мы этого касались выше и к этому еще вернемся). С ранних лет ребенок обогащает свое сознание, в том числе посредством подражания взрослым. Сверхсознанием он вооружается посредством игры. Как мы увидим далее, игра тренирует также и волю - другой, не менее важный вид вооружения. Сверхсознание игра тренирует, поскольку требует от ребенка находчивости и быстроты решений в проблемной ситуации, смелости в оперировании известными правилами. В самой природе игры заложено знание норм, следование им и вместе с тем их смелое преодоление. Такова, если можно так выразиться, и техника сверхсознания. В игре оно "технически тренируется", готовя этим ребенка к применению интуиции в тех случаях, когда придется самому впервые создавать что-либо новое, припимать нетривиальные решения. Это вооружение приобретается с удовольствием и потому угрожает вытеснить другие средства. Вот почему продуктивность, действенность и сила сверхсознания как вооруженности определяются не им самим, а тем, насколько прочно оно опирается на сознание, на знания, усваиваемые сознательно и планомерно.

Но вернемся к тому благоприятному случаю, когда субъект оказался вооружеп знаниями и навыками, необходимыми для удовлетворения его биологической, социальной или идеальной потребности. Почему же ив этом случае разные люди, обладающие примерно равной силой побуждения и равной степенью вооруженности, действуют подчас весьма различпо? Почему деятельность одних прекращается при столкновении с первым же препятствием, а деятельность других продолжается с удвоенной энергией? Как правило, здесь мы встречаемся с функционированием воли.

В большинстве современных руководств воля определяется как всесильный сверхрегулятор, управляющий желаниями и поступками человека. "Воля представляет собой особую форму активности человека. Она предполагает регулирование человеком своего поведения, торможение им ряда других стремлений и побуждений, предусматривает организацию цепи различных действий в соответствии с сознательно поставленными целями. Волевая деятельность заключается в том, что человек осуществляет власть над собой..." (Общая психология. 2-е изд. М.: Просвещение, 1976, с. 392). Представление о воле как феномене, противостоящем потребностям и воздействующем на них, с наибольшей категоричностью высказал Ш. Н. Чхартишвили: "Своим назвапием волевое поведение обязано тому обстоятельству, что ему дает начало, а также управляет им на всем его протяжении не какая-либо потребность, а сама личность как субъект воли... Эти два явления - потребность и воля - занимают, таким образом, совершенно различные места в психологической структуре личности" (Чхартишвили Ш. Н. Проблема воли в психологии. - Вопр. психологии, 1967, № 4, с. 72-81).

Сходных взглядов придерживается Е. П. Баканов (Баканов Е. Н. Стадии развития волевых процессов. - Вести. МГУ. Сер. 14, Психология, 1977, № 4, с. 12), полагая, что воля есть подчинение субъектом своих побуждений логике отражаемой им объективной необходимости с достижением (в пределе) их совпадения. Логику объективной необходимости отражает сознание. Значит, суть воли заключается, по Баканову, в подчинении побуждений субъекта его сознанию. Сознание, потребности (побуждения) и воля функционируют как самостоятельные и зачастую конфликтующие между собой силы. "Воля как общая способность сознания направлять поведение ... выражается в сознательных, целенаправленных действиях человека" (Новинский И. И. Очерки по диалектическому материализму. М.: Наука, 1977, с. 76).

Но курильщик, решивший бросить курить, а затем не выдержавший и отправившийся за сигаретами, действует вполне сознательно и целенаправленно, ясно представляя себе все последствия своего поступка. Разве это дает нам основание назвать его поведение волевым? Нельзя считать волей и наиболее сильную, доминирующую потребность. Во-первых, явно доминирующей потребности никакая воля не нужна, как она не нужна матери, бросающейся на помощь своему ребенку. Во-вторых, тот же курильщик в приведенном нами примере или игрок, устремившийся к карточному столу наперекор всем доводам рассудка, повинуются потребности, пересилившей все остальные, и тем демонстрируют свое крайнее... безволие. Следовательно, ни сознание, ни доминирующая потребность не объясняют нам существа воли.

На наш взгляд, приведенные выше определения воли (а вернее сказать - ее описания) представляют собой отказ от решения вопроса об объективной природе воли, отказ от попыток ответить на этот вопрос научно обоснованными представлениями. В приведенных выше описаниях воля оказывается некоей таинственной (уж не мистической ли?) силой, управляющей действиями человека вопреки тем мозговым механизмам, существование и функции которых известны современной науке. Подобная позиция, как бы ни прикрывалась она научной терминологией, не может нас удовлетворить.

Мы полагаем, что филогенетической предпосылкой волевого поведения у животных является "рефлекс свободы", открытый И, П. Павловым. В сопротивлении собаки попыткам ограничить ее двигательную активность Павлов увидел несравненно большее, нежели разновидность защитной реакции. "Рефлекс свободы" - это самостоятельная форма поведения, для которой препятствие служит не менее адекватным стимулом, чем корм для пищедобывательных действий, боль - для оборонительной реакции, а новый и неожиданный раздражитель - для ориентировочной. "Не будь его (рефлекса свободы), - писал Павлов, - всякое малейшее препятствие, которое встречало бы животное на своем пути, совершенно прерывало бы течение его жизни" (Павлов И. П. Полн. собр. соч. М.: Изд-вo АН СССР, 1951, т. 3, кн. 1, с. 343).

На уровне человека взаимоотношения между реакцией на препятствие и мотивом, первично инициирующим поведение, становятся исключительно сложными. Активность, вызванная преградой, в определенных случаях и у определенного типа людей может оттеснить первоначальное побуждение на второй план, и тогда мы встретимся с упрямством, с поведением, где преодоление стало самоцелью, а исходный мотив утратил свое значение и даже забыт.

Для человека преграда - это совсем не обязательно внешнее препятствие. Преградой часто бывает и конкурирующая потребность. Тогда победа одного из конкурирующих мотивов будет определяться не только его преобладающей силой, но и возникновением активности, по отношению к которой субдоминантпый мотив есть препятствие, "внутренняя помеха". С подобной ситуацией мы практически встречаемся во всех случаях, когда принято говорить о "волевом подавлении" эмоций, а точнее - обусловивших эти эмоции потребностей. Следует помнить, что волевые качества субъекта сами по себе пе имеют положительного значения, а зависят от социальной ценности первичного побуждения.

Итак, сущность воли заключается в том, что она есть потребность преодоления препятствий. Как всякая иная потребность, она может явиться источником положительных или отрицательных эмоций, обусловленных самим фактом преодоления (или непреодоления) преграды до того, как будет достигнута конечная цель. Ярким подтверждением относительной самостоятельности этой потребности могут служить и спортивные игры. Если бы цель спортивных соревнований заключалась единственно в победе над противником, спортсмены доляшы бы были предпочитать возможно более слабых конкурентов. Однако хорошо известно, что победа над слабым противником не приносит ни радости, ни удовлетворения. С другой стороны, сколько-нибудь полная автономия воли лишает ее адаптивного значения, превращает в бессмысленное упрямство. Вот почему центральным вопросом психофизиологии воли остается вопрос о механизме, благодаря которому воля начинает помогать, "служить" именно этой, а пе какой-либо иной потребности.

Здесь следует вспомнить, что конкуренция между потребностями протекает с участием порождаемых ими эмоций. Вернемся теперь к нашему примеру с курильщиком. Разумеется, инстинкт самосохранения у человека сильнее потребности в никотине. Но вероятность смертельно опасного заболевания, с точки зрения субъекта, во-первых, мала, а во-вторых, отнесена к какому-то неопределенно отдаленному будущему. Согласно информационной теории эмоций, в подобной ситуации потребность самосохранения не порождает отрицательной эмоции страха потерять здоровье или даже умереть. В то же время потребность в никотине генерирует достаточно сильную отрицательную эмоцию абстиненции наряду с воспоминанием о положительной эмоции удовольствия от затяжки табачным дымом. Таким образом, силы эмоций оказываются явно неравными, и поведение ориентируется па удовлетворение потенциально более слабой (по сравнению с самосохранением) потребности в табаке.

Человек, обладающий развитой волей и решивший бросить курить, сопротивляется влечению к никотину не потому (точнее, не только потому), что боится заболеть раком легких, а потому, что воспринимает это влечение как преграду, как несвободу, актуализирующую потребность преодоления - волю. Заметим, что вмешательство воли не отменяет универсальности регулирующей функции эмоций, поскольку воля вмешивается в конкуренцию мотивов опять-таки на уровне эмоций - отрицательных в случае неспособности преодолеть "внутреннюю помеху" и положительных в случае "победы над собой". Таким образом, воля отнюдь не является сверхрегулятором поведения, расположенным над потребностями и эмоциями, поскольку она сама есть потребность, специфическая потребность преодоления, вооруженная своими способами удовлетворения и порождающая свой ряд эмоций. Практически эта потребность выступает как склонность к достижению далеких целей, к овладению труднодостижимыми предметами влечений. Благодаря воле они выглядят для волевого человека особенно привлекательно, в отличие от безвольпого, которого тянет к наиболее легкому, наиболее доступному. Безвольный предпочитает, папример, подчиниться потребности в экопомии сил, уступить своей лени. Оп находится во власти эмоций, вызванных доступностью желаемого. Первое препятствие, которое с удовольствием преодолевает волевой человек, это как раз потребность в экономии сил. Преодолеваемым препятствием может стать и сама доступность.

Удовольствие от преодоления - наиболее яркий показатель воли. Через эту эмоцию, через вооружение воли и открывается путь к ее воспитанию, к ее усилению, чтобы человек не сникал под тяжестью неудач, но вновь и вновь испытывал радость преодоления препятствия, даже в том случае, когда это "препятствие" на пути к достижению поставленной цели - он сам. Поэтому каждый ребенок с ранних лет тренирует волю в играх, которые приносят удовольствие, радость преодоления препятствий. Здесь воля обслуживает потребности в вооружении.

Индивидуально варьирующая норма удовлетворения "рефлекса свободы" (воли) - чрезвычайно важная, может быть, осповная черта характера. Не случайно в нашем представлении "человек с характером" означает "волевой", а "бесхарактерный" звучит как "безвольный". Проявить характер - значит настоять на своем, пе отказаться от поставленной ранее цели, завершить начатое дело.

Качеством, противоположным воле, является впушае-мость, в том числе предрасположенность к гипнозу. Этот вывод подтвержден столь многими исследованиями, что вошел в энциклопедические определения. "Внушаемость - восприимчивость к внушению; в более широком смысле - одно из проявлений слаборазвитой воли... Внушение - способ психического воздействия одного человека на другого, осуществляемого в бодрствующем и гипнотическом состояниях... Внушение бывает сопряжено с ослаблением воли того, кто подвергается внушению, и подчинением его воле внушающего" (БСЭ. 2-е изд., 1951, т. 8, с. 306). Слабость типа нервной системы представляет благоприятное условие для повышенной внушаемости, которая положительно коррелирует с тревожностью у 83% исследованных лиц.

По-видимому, наиболее обоснованным в настоящее время является представление о гипнозе как о частпом случае подражательного поведения, адресующегося непосредственно к подсозпанию. Человек в гипнозе (ведомый) отказывается от самостоятельности и переносит ответственность за ситуацию па гипнотизера (лидера), сохраняя ответственность перед ним за выполнение внушения. Отдаваясь гипнозу, субъект переходит из ситуации информационного дефицита к полноте информации о том, что и как ему следует делать, поскольку источником такой информации становится не противоречивая действительность, а всезнающий лидер - гипнотизер. Естественно, что такой переход сопровождается возникновением весьма положительных эмоций.

Итак, самостоятельные по происхождению, но вместе с тем "обслуживающие" удовлетворение других побуждений, потребности вооружения и преодоления препятствий наряду с индивидуально варьирующей потребностью в экономии сил в значительной (если не решающей) степени определяют индивидуальные черты характера, делают его сильным, слабым, решительным, медлительным и т. д.

Индивидуально разнообразен и склад мышления людей. Идея К. Маркса и Ф. Энгельса о происхождении мышления из внешней предметной деятельности путем ее интериоризации - "свертывания" этой деятельности и "перенесения" ее внутрь мозга получила конкретную физиологическую разработку в трудах Сечепова, Павлова, Ухтомского, их мпогочислеппых последователей. В психологическом плане эта идея наиболее последовательно развивалась Л. С. Выготским и его школой, прежде всего А. П. Леонтьевым и Л. Р. Лурия. Совершенно очевиден тот гигантский выигрыш, который получает живой организм благодаря способности оперировать впутримозговыми моделями внешне нереализуемых действий. Такое моделирование означает не только экономию энергетических ресурсов, не только избавляет живое существо от разрушительных последствий неудачных проб, но открывает недоступные для внешпих действий возможности творческой комбинаторики.

Но, оперируя моделями внешнего мира - чувственно-конкретными впечатлениями или абстрактно-обобщенными попятиями, мышление остается деятельностью со всеми присущими ей чертами. На это обстоятельство указал сам Выготский. "Мысль - не последняя инстанция. Сама мысль рождается не из другой мысли, а из мотивирующей сферы нашего сознания, которая охватывает наши влечения и потребности, наши интересы и побуждения, наши аффекты и эмоции. За мыслью стоит аффективная и волевая тенденция. Только она может дать ответ на последнее "почему" в анализе мышления" (Выготский Л. С. Избр. психол. произведения. М.: Изд-во АПН РСФСР, 1956, с. 379). "Мотивирующей сферой нашего сознания", по Л. С. Выготскому, мы считаем исходные осповные и вспомогательные потребности. Поэтому, как и всякая иная деятельность человека, мышление побуждается наличием актуальной потребности и служит ее удовлетворению более или менее успешно. В ходе мыслительной деятельности в зависимости от падения или возрастания вероятности решения стоящей перед субъектом задачи возникают отрицательные или положительные эмоции, которые принято называть "интеллектуальными". Продуктивность мышления, его способность вооружить предстоящую внешнюю деятельность программой, наиболее надежно ведущей к удовлетворению соответствующей потребности, зависит от вооруженности самого мышления запасом необходимых знаний, от волевых качеств субъекта, "терпения думать об одном и том же", как сказал Ньютон, от механизмов творчества, о котором речь пойдет ниже.

Мы уже упоминали о том, что по типу присущего им мышления Павлов разделил всех людей на "художников", "мыслителей" и представителей наиболее многочисленного среднего типа, в равной мере использующих как мышление образами (первая сигнальная система по Павлову), так и понятиями (вторая, речевая сигнальная система). Вряд ли И. П. Павлов, выдвигая свою идею о наличии "специально человеческих типов", мог предполагать, что в ближайшем будущем эта идея получит подтверждение в анатомическом материале. После пионерских опытов Р. Сперри на пациентах с перерезанием мозолистым телом, связывающим правое и левое полушария головного мозга, количество работ, посвященных функциональной асимметрии мозга, стало нарастать лавинообразно.

Сегодня мы знаем, что левое полушарие (у правшей) связано е речью, абстрактно-понятийным мышлением, математическими способностями, в то время как правое оперирует чувственно-непосредственными (зрительными, слуховыми, осязательными и т. д.) образами, пространственными представлениями, связано с музыкальными способностями и комбинаторной одаренностью. При поражении правого полушария нарушается восприятие пространства и времени. Это становится попятным, если учесть, что оперирование абстрактными понятиями но требует временных "меток" (стол был столом во времена Пушкина и останется им еще через сто лет). Конкретные впечатления о том или ином событии, предмете, встреченном нами человеке и т. д. должны быть упорядочены во времени, иначе мы потеряем возможность ориентироваться в последовательности событий. По образному выражению авторов этой концепции Т. А. Доброхотовой и Н. П. Брагиной (Доброхотова Т. А., Брагина Я. Н. Пространственно-временные факторы в организации нервно-психической деятельности. - Вопр. философии, 1975, № 5, с. 133), правое полушарие связано с прошлым и настоящим, а левое обращено к будущему, прогнозирование которого носит вероятностпый характер, а само будущее может быть в значительной мере изменено активными действиями субъекта.

Множество фактов свидетельствует о преимущественной "эмоциональности" правого полушария. На большую эмоциональность конкретных чувственпых образов по сравнению с отвлеченными понятиями указывал еще И. П. Павлов. Остроумный эксперимент поставили Сакейм и Гур. Фотографии лиц, находившихся в различном эмоциональном состоянии, были склеены из одних левых или одних правых половин. Большая группа наблюдателей оценила выражение эмоций как более интенсивное в случае предъявления левосторонних фютографий. Если вспомнить, что мышцы левой половины лица управляются командами из правого полушария головного мозга, станет очевидной преимущественная зависимость эмоциональной экспрессии от правого полушария. Более того, факты показывают, что левое полушарие теснее связано с положительными эмоциями, а правое - с отрицательными.

Разумеется, было бы наивно представлять себе, что "центры" положительных эмоций находятся в левом полушарии, а "центры" отрицательных эмоций - в правом. Дело обстоит сложнее. Одно из самых убедительных объяснений принадлежит Л. Р. Зенкову. Выключение левого полушария затрудняет вербализацию окружающей обстановки (ее описание словами), делает эту ситуацию непонятной для больного и потому пугающей, неприятной, эмоционально отрицательной. Выключение правого полушария, напротив, упрощает ситуацию, проясняет ее, что ведет к положительным эмоциям. Здесь следует остановиться и уточнить: почему упрощает окружающий субъекта мир выключение правого полушария? Очевидно, не за счет лучшего понимания всей реальной сложности ситуации, а за счет сужения и обеднения сферы потребностей и мотивов, упрощения тех требований, которые субъект предъявляет к среде.

С подобным предположением хорошо согласуются клинические наблюдения, свидетельствующие о том, что больные с поражением левого полушария озабочены своим состоянием, тревожатся о нем, в то время как больные с поражением правого полушария беспечны и легкомысленны. Возникает парадоксальная ситуация: сохранность словесного логического мышления сочетается с совершенно неадекватной оценкой своего состояния. Больные, утратившие "высший" (абстрактно-понятийный, словесный) аппарат, ведут себя более разумно и адекватно, чем сохранившие его.

Дело в том, что правое полушарие, особенно его лобные отделы, больше, чем левое, связано с потребностно-мотивационной сферой, которой принадлежит инициирующая роль в процессах целеобразования. Образно говоря, правое полушарие больше связано с порождением целей, а левое - с их конкретизацией и с уточнением средств достижения этих целей. Человек без левого полушария сохраняет цели, но остается без средств. Отсюда низкая вероятность достижения целей и как следствие отрицательные эмоции, растерянность, тревога, депрессия. Человек без правого полушария обладает набором средств, явно превосходящих его сузившиеся и упрощенные цели. Отсюда избыток положительных эмоций, эйфория, ощущение мнимого благополучия. Таким образом, анализ эмоциональных последствий поражения правого и левого полушарий, во-первых, еще раз убеждает нас в информационной природе этих эмоциональных сдвигов, а во-вторых, указывает на оценку вероятности достижения цели (удовлетворения потребности) как на важнейшую функцию новой коры, специально - лобных ее отделов.

Оперируя конкретными и обобщенными образами действительности, мышление содержит в себе потенциальную опасность "отрыва" от этой действительности, перевода действий из реального в исключительно воображаемый, мыслимый план. В результате естественная последовательность событий по схеме: потребность - "проигрывание" способов ее удовлетворения в мышлении - реализация внешних действий - удовлетворение потребности деформируется таким образом, что потребность частично удовлетворяется самим процессом мышления. Речь идет о мечтательности в ее пассивно-созерцательном, маниловском варианте. Замещение реального удовлетворения потребности ее воображаемым удовлетворением нередко встречается тогда, когда субъект недостаточно вооружен и настойчив для достижения реального результата. Вспомним "сны наяву" поручика Ромашова из повести А. И. Куприна "Поединок", рисующего себе увлекательные картины своих подвигов, служебных успехов, блестящей карьеры вместо прозябания в заштатном пехотном полку.

Но природа человека слишком сложна и противоречива, чтобы мы могли уложить ее в прокрустово ложе своих однозначных оценок. "Пустая" мечтательность, не сдерживаемая рамками реальных возможностей, может оказаться весьма плодотворной в сфере научного и художественного творчества. В любом случае соотношение между внешне реализуемой и мыслительной деятельностью представляет важный параметр для определения делового, прагматического, пассивно-созерцательного, мечтательного и т. д. характера данного человека.

Мы рассмотрели индивидуальные особенности потребностной сферы личности и варианты ее проявления в действиях, в совершаемых личностью поступках. Но остается еще такая черта, как эмоциональность - одна из наиболее ярких характеристик темперамента. Впрочем, мы уже знаем, что сами эмоции вторичны и производпы от потребностей и представлений о вероятности (возможности) их удовлетворения. Это означает, что не в эмоциях самих по себе, а в индивидуальных особенностях механизмов их формирования следует искать естественнонаучные основы темпераментов.

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100

© Степанова Оксана Юрьевна, автор статей, подборка материалов, оцифровка; Злыгостева Надежда Анатольевна, дизайн; Злыгостев Алексей Сергеевич, разработка ПО 2001-2016
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://psychologylib.ru "PsychologyLib.ru: Библиотека по психологии"